Алена Василевич. Сестра Марата



Для детей младшего школьного возраста.


Аде шел семнадцатый год. Она окончила восемь классов, у нее были уже свои собственные планы и взгляды на жизнь, и намерения ее были определенные и твердые.
- Мама, я подаю документы в летную школу.
- Что ты сказала?
Ада повторила:
- Это слово твердое. Я подаю документы в летную школу.
- Лучше ты ничего не придумала? - Брови матери сошлись, добрая улыбка пропала с лица. - Большей глупости, спрашиваю, ты не могла придумать?
- Уже все решено.
Споры, уговоры, крик - ничего теперь не помогло бы. Мать знала об этом и больше не сказала ни слова.
- Тоже мне, летчица! - с издевкой протянул младший брат Ады Марат.
- Не твое дело, замолчи! - прикрикнула Ада на брата и, чтобы хоть чуть смягчить мать, добавила: - И Костя Кривицкий подает, и Павлик Казей, и Костя Бондаревич... У нас уже все готово. Даже справки от врача... Завтра понесем документы на почту.
Однако ни документы отнести, ни учиться в летной школе Аде не довелось. "Завтра" - 22 июня 1941 года - началась война.
Дом Казеев стоял крайним в деревне Станьково. Уже на второй день войны возле него начали останавливаться солдаты - по одному, по несколько человек, целыми отделениями.
Теперь в доме ежедневно варили суп в двухведерных чугунах. Всю, какая была, одежду Анна Алексеевна пустила на перешивку. Солдаты переодевались, и те, кто мог идти, шли дальше. Раненых перевязывали и прятали в погребе.
Ада во всем помогала матери: надо было и к доктору Русецкому сбегать, и перебинтовать раненых. А главное - надо было все время быть настороже, потому что с первых дней войны в Станьково начали появляться переодетые немецкие десантники.
Однажды, на пятый или шестой день войны, Аду разбудил плач матери.
- Мамочка, родная, что случилось?
- Доченька, немцы пришли!
- Где они? - Ада припала к окну.
- Ах, боже ты мой, едут! - с плачем вбежала к ним соседка.
И Ада увидела: здоровые, самодовольные, нахальные, они ехали по станьковской улице.
Вот один остановил мотоцикл у дома Казеев.
- Яйка! Млеко! Шпек! - первые слова, услышанные Адой от завоевателей ее родной деревни, ее земли... Той земли, по которой она бегала маленькой, которая ласкала ее босые ноги, которая цвела розами, шумела березовыми рощами...


Ада с Маратом выполняли поручения комиссара Домарева. Он пришел к ним в дом раненый. И теперь, переодетый, с документами на имя их отца, которого будто бы "освободили доблестные немецкие войска" из "советской тюрьмы", он лежал у них за перегородкой и что-то все писал и писал... Ада и Марат разносили его записки-обращения окруженцам, которые до поры до времени жили в соседних деревнях.
По заданию комиссара Домарева они сходили в разрушенную будку в военном городке и принесли линолеум. Комиссар Домарев и лейтенант Комаров вырезали из него печати... О, те печати сослужили большую службу! Сколько справок и паспортов было заверено теми печатями!
Когда похолодало, когда ночи в лесу стали по-осеннему неприветливыми, в "штаб", как называл Домарев их дом, по ночам стали приходить "лесные люди"... И хотя делалось это очень осторожно, все же нашлись глаза, что подглядели, нашлись уши, что подслушали, и нелюди, что донесли...
Однажды Анна Алексеевна и Домарев, как обычно, пошли в лес. Никто не знал, что над ними уже нависла страшная угроза ареста.
- Наносите, дети, воды и разожгите плиту. Надо все перемыть, и в дорогу двинемся...
Ада с Маратом старались: носили и грели воду. Вдруг Марат глянул в окно:
- Ада, немцы идут к нам!
Ада успела только схватить и засунуть в носки тапочек печати, которые забыл спрятать Домарев.
Немцы перевернули в доме все вверх дном, избили Аду. Но печатей не нашли... Тогда они сделали засаду. Мать и Домарев постучали в окно, ни о чем не догадываясь... Их схватили, связали руки...
- Мама! Мамочка!
Мать услышала этот крик.
- Дети, я вернусь!..
...Ада не помнит, сколько времени просидела она неподвижно, сложа руки и глядя в одну точку. Опомнилась лишь тогда, когда ей сказали идти в сельсовет.
У сельсовета, где теперь помещался полицейский участок, Ада увидела черную закрытую машину.
- Мамочка! Мы тут! Я и Марат!
Из машины долетел только кашель матери.
- Мамочка!..
- Не волнуйтесь, дети, я вернусь!..
Это были последние слова матери.
Тяжелая, будто камень, рука оторвала Аду от дверей машины, швырнула в сторону. Взревел мотор. Машина исчезла.
Допрашивал Аду немецкий офицер без переводчика. Он сам хорошо знал русский язык.
- Если ты хочешь, чтобы твоя мать вернулась домой, ты должна сказать, кто такой Домарев, с которым она так часто ходила в лес.
- Я не знаю Домарева. У нас живет наш отец. Его недавно освободили немецкие войска из советской тюрьмы.
- О! Ты не знаешь, что он комиссар?..
- Я не знаю комиссара.
- А вот это ты знаешь?! - Тонкая выхоленная рука в перстнях открыла изящный лакированный футляр. Так же не спеша достала красивую, словно игрушка, плеть. - Так я познакомлю! - И страшная, нечеловеческая боль обожгла девушку. Раз, второй, третий!.. - Вывести! Пускай вспомнит!
...Накануне Октябрьского праздника Анну Алексеевну Казей и комиссара Домарева гитлеровцы повесили в Минске, на площади Свободы. Несколько дней висели их тела с прибитыми на груди досками "Я помогал партизанам"...
Анну Алексеевну кто-то узнал. Она была в том же голубом халатике, в котором вышла в последний день из дома. И еще узнали по косам. У нее были красивые длинные косы. Как у молодой девушки...
Мысли о мести не давали Аде уснуть. Она решила: надо идти к партизанам! Там уже Марат. Там и ее место!
Бабке Ада сказала, что отправляется в Минск, повезет замужней сестре Леле и тете продукты... И бабка старалась: упаковывала сумки с крупами, мукой, луком... Откуда-то подвернулся дядька - ехал с возом сена в Дзержинск. Предложил подвезти Аду с ее сумками.
Ада не отказалась. Положила все на воз.
- Вы, дяденька, едьте, а я тропинкой пойду. На шоссе встречу вас, там и подъеду. А то коню и так тяжело.
Дядька поехал трусцой по большаку.
У Ады же была своя дорога. Как только дядька немного отъехал, повернула на Ляховичи, - прощайте, сумки с луком и крупами.
А вечером она была уже в Ляховичах, у дальних родственников дяди Алексея и тети Нади - партизанских связных.
- Ну, дядя, от вас я уже никуда не пойду. Только в партизаны.
- Так они и сами сегодня у меня будут...
Вечером в окно постучали.
- Оставим, Алексей, у тебя соль, а когда будем ехать назад, заберем.
Ада подошла к незнакомому усатому мужчине, по-видимому, старшему в группе.
- Возьмите, дяденька, меня в отряд...
- В какой отряд? Кто тебе сказал, что я из отряда?
- Мой брат где-то в партизанском отряде. Марат Казей...
- Марат?! Марата мы знаем... - заметно смягчился усатый.
И вот, наконец, лес!
Костер. Над костром - котел. А дальше "улица" - с обеих сторон землянки. И надо всем этим по-зимнему белая шапка старых сосен...
Первым Ада в лагере встретила Марата. Маленький, в форменной армейской шинели, с котелком в руках, он бежал на кухню...
- Марат!
- Ада!
Взвод спал. Но только появилась Ада, сон как рукой сняло.
- Ура! Нашего полку прибыло! Хлопцы, девчата! Ада пришла.
И принялись тут же Аду "обмундировывать". Кто дал свои запасные портянки, кто принес ботинки.
Вечером Аду вызвали в штаб.
- Устроилась? Нравится у нас на даче? - пошутил начальник штаба и перешел к самому главному: - А теперь скажи, почему ты пришла к нам?
У Ады не нашлось слов. Она только и смогла сказать:
- Я пришла... чтобы быть со своими людьми...
- Хорошо, - сказал начальник штаба, - будешь со своими людьми, будешь воевать.
И Ада воевала. Мыла и ремонтировала партизанскую одежду. Дежурила на кухне. А потом наравне с парнями и мужчинами стояла по двенадцать часов одна, в лесу, в секрете. Ходила в разведку и на "железку", сидела в засаде, с оружием в руках встречалась с врагом... Было и трудно, и страшно. Но в этом она даже сама себе никогда не признавалась. Ей тогда, в восемнадцать ее девичьих лет, казалось, что самое главное еще где-то впереди, что героические дела и подвиги, которых жаждало ее сердце, еще будут, будут...
...Под Новый, 1943, год немцы блокировали Станьковский лес, окружили его со всех сторон. О том, чтобы принять бой, нечего было и думать. И командование отдало приказ покинуть лес в организованном порядке.
Трудно выходили из блокады. Голодные, плохо одетые и обутые люди вынуждены были залечь и пролежать, закопавшись в снег, с утра до ночи. А тут еще как раз ударил мороз с ветром. Люди замерзали. Пролежала весь день в снегу и Ада. Попыталась погреть онемевшие ноги - постучала узкими хромовыми сапогами, но на нее прикрикнули: никакого шума! И она больше не шевельнулась до наступления ночи.
Ночью партизаны попытались прорваться к соединению, действовавшему в Копыльском районе, но были обстреляны немцами. Ада упала в яму, наполненную водой. А когда выбралась из ямы, вокруг не было ни одного человека... Всю ночь блуждала Ада по лесу. Утром вышла на дорогу, которая привела ее к маленькой деревушке. В крайней хатке хозяйка накормила Аду картошкой - больше ничего не было. В соседней хате Аде дали лапти и теплые шерстяные чулки... Но сама она переобуться уже не смогла. Пришлось хозяину разрезать ножом голенища сапог, а потом чуть ли не силой отдирать их от обмороженной кожи...
- Э, голубушка, да ты же загубила свои ноги! - И сейчас же приказал невестке принести с улицы снега.
Но ни растереть хорошенько ноги снегом, ни задержаться в этом теплом доме Ада не могла: каждую минуту могли зайти немцы или полицаи...
Снова набрела на хутор, снова добрые люди накормили и обогрели ее, снова перевязала она свои искалеченные ноги...
Через неделю кое-как добралась назад в Станьковский лес, к своему разрушенному лагерю. Здесь ее радостно встретили друзья-партизаны.
...После этого Ада две недели еще держалась и даже на задание ходила на своих обмороженных ногах... Других еще лечила, другим перевязывала и смачивала риванолом и гусиным жиром обмороженные руки и ноги... Наконец не выдержала, свалилась. И когда показали ее бригадному хирургу, было поздно...
- Ампутация! - больше Ада уже ничего не слышала.
Теряя сознание, лишь успела подумать, как о чем-то чужом и далеком: "А говорили, у меня красивые ноги... Номер 34..."
Когда вновь вынырнула из этого бездонного забытья, спросила совсем о другом:
- А теперь куда меня?..
- Ты боец, партизанка и останешься в своем отряде...
И если б не эти дорогие слова, если б не преданная партизанская дружба, кажется, никогда бы не выжила...
Отправить Аду самолетом в Москву командование смогло через полгода, когда добрались до воспетых Купалой Сосен на Любанщине. Неподалеку от Сосен находился партизанский аэродром.
Командование отправляло в Москву учиться в Суворовском училище и Марата. Но Марат и слушать об этом не хотел.
- Из своего отряда я никуда не уйду до конца войны!


На Большой земле пошли один за другим госпитали, пошли одна за другой операции...
И вновь, только потому, что вокруг были друзья, жажда жить, жажда вновь вернуться в строй преодолели и физическую боль, и душевную.
В госпитале Ада окончила девятый класс, окончила курсы счетоводов, помогала санитаркам и сестрам в палатах и на кухне, писала за тех, кто не мог сам писать, письма домой, приносила из библиотеки и читала в палатах книги. Новички, только поступавшие в госпиталь, ласково называли ее сестрицей...
В 1945 году Ада вернулась в родное Станьково. Не было мамы. Не было уже и Марата. Не дождался он победы, погиб в неравном бою с врагом...
К тете, где жила теперь Ада, ежедневно приходили соседи, жалели Аду... И это было тяжелее всего. Ада понимала, что это может погубить ее... И, чтобы заглушить отчаяние, стала искать себе какое-нибудь занятие, начала шить, встречаться с молодежью, даже ходить на танцы! Потом работала телефонисткой на почте, комсоргом колхоза, корректором районной газеты. Но все это было ей не по душе: она чувствовала, что ее сердце жаждет чего-то иного...
И Ада поехала в Минское облоно.
Ей сказали:
- Мы можем дать вам направление в школу. Учиться вы будете заочно.
- Но я же не знаю, как учить...
- Зато вы знаете, чему учить... А впрочем, поступайте в пединститут на стационар.
И Ада поступила и окончила Минский педагогический институт имени Горького.
Ариадна Ивановна Казей живет теперь в Минске и работает в 28-й средней школе. Преподает родной язык и литературу.
Ей присвоено почетное звание Героя Социалистического Труда.
Выросли дети, и у нее бегают уже внуки...
Алена Василевич. Сестра Марата